Маргарет подошла к доктору.

- Я медсестра. Если с мальчиком что-нибудь серьезное, то вы можете мне рассказать...

Он переложил сумку в правую руку и похлопал ее по плечу.

- Не беспокойтесь, дорогая. Колонистам полезно иметь музыкального гения. Мы не позволим, чтобы с ним что-нибудь случилось.

У доктора Линквиста было круглое лицо и циничные глаза падшего херувима. Голос его исходил волнами, разливаясь над слушателями и затягивая тех в водоворот. Психиатр и его коллеги пробыли с Дэвидом почти до десяти вечера. Потом доктор Линквист отпустил остальных и спустился в музыкальную комнату, где его ждала Маргарет. Он сел на скамейку у рояля, ухватившись руками за деревянный выступ рядом с ним.

Маргарет заняла свое кресло-качалку. Это был единственный предмет из мебели, о котором она жалела. От долгого использования кресло приобрело контуры, точно соответствующие ее фигуре, а его грубая матерчатая обивка несла успокаивающее своеобразие дружеской теплоты.

Из окна доносилось звонкое пиликание сверчков.

- Мы можем сказать совершенно определенно, что все дело именно в этом рояле, - сказал Линквист. Он хлопнул ладонями по коленям. - Вы не думали о возможности оставить мальчика на Земле?

- Доктор!

- Я бы попросил вас подумать.

- С Дэви настолько серьезно? - спросила Маргарет. - Я имею в виду, в конце концов... все мы будем скучать по нашим вещам. - Она потерла подлокотники кресла. - Но, во имя неба, мы...

- Я не музыкант, - произнес Линквист. - Хотя критики утверждают, что ваш мальчик гений... но сейчас не выступает, потому что не хочет осложнений... я имею в виду ваш отъезд и все прочее. Наверное, вы понимаете, что мальчик преклоняется перед памятью деда?

- Он просмотрел все старые стерео, прослушал все старые пленки. Ему было только четыре, когда дед умер, но Дэви помнит все, что они делали вместе. Это было... - Она пожала плечами.